?

Log in

No account? Create an account

Татьяна Самборская

Человек в декрете. Женщина, мужчина, ребёнок...

[sticky post]Верхний пост
tatamaza
   Отдельное здравствуйте каждому!
   О себе… имя, фамилия, сообщённые над заголовком журнала – подлинные. Точный возраст можно узнать, кликнув Профиль. Живу в России.
   Журнал этот, по сути, - самиздат рассказов. Основная тематика которых детско-женская. «Прежде чем писать, надо жить», - сказал А. Сент-Экзюпери, прежде чем писатель – лётчик. В согласии с ним на 90%, автор (Т.С.), в течение последних шести лет будучи тем, что вынесено в заглавие этого журнала – «Человеком в декрете», поэтому и пишет преимущественно о женщинах и детях. На остальные 10% несогласия приходятся любые другие темы. А поскольку законодательство РФ не допускает вечного срока для отпуска по уходу за детьми, и надежды автора выйти из декрета не так уж призрачны, то % посторонних тем, вероятно, вырастет.
Под катом описание рубрикCollapse )
Заканчивая приветствие прощальным пожеланием, прошу: читайте с удовольствием, без удовольствия – не читайте :-)

Учимся учиться
tatamaza
Как легко вдохновляет малышей чужое умение. Особенно умение других, старших, детей.

Лёвушка готовился стать первоклассником: расписывал прописи, учил формирующие речь стихи, приобщался к «математическим представлениям». При словах: «Лёва, садись за уроки», - маленькая Люська тоже усаживалась за стол, с другого его конца, и заявляла:
- Я тозе буду деять уоки! – после чего получала тетрадь и ручку. Её вдохновения хватало на скоренькие каляки-маляки, но, когда брат переходил к чтению, то просила себе книжку и снова заявляла, что она «тозе будет титать».
Вторя разумному, настоящему речитативу брата-подготовишки, Люська старалась не отставать от него в скорости бубнения. Не умея читать, она листала страницы чаще, чем нужно, и спеша выдавала любые фразы и слова, какие только приходили ей в голову:
«…Люсенька любит читать… Вот стоит холодильник… он стоит, стоит… Я – сижу… Я люблю свою мамочку… Девочка кормит собачку, птички летают, у мальчика – мячик…». Последние сведения она черпала уже из картинок – из книжки, которую изображала, что читает. Так из простого обезьянкиного копирования вдохновение привело Люську к полноценному пересказу иллюстраций. Вполне творческому:
[Вот он какой]
«Вот – мама-курица. И цыплятки. Мама-курица рассказывает деткам, как нужно себя вести. Не баловаться и не убегать от мамы. А то загрызут зверюги в лесу… А вот мальчик. И ещё мальчик. И ещё мальчик. Много мальчиков. Они играют в песочек. Может, они делают пасочки? Слоника? Или черепашку?.. У меня есть пасочка-черепашка. И слоник… А этот мальчик – один. Он ни с кем не играет. Наверное, он – злой. Раз не хочет ни с кем играть. Ведь там так много мальчиков, а он тут один», - малышка тыкала пальчиком в предыдущую, уже перевёрнутую страничку – именно там было «так много мальчиков», а этот, понимаешь ли, «тут» – «один» и «злой»…
…Брат давно закончил свои настоящие занятия по подготовке к школе, а Люська, учась понарошку, всё «читала» и «читала». Каждую картинку, на каждой странице, пока не дошла до последней, где ничего, кроме «Содержания», не было. Но и тут малышка умудрилась «прочитать»:
- А тут ничего не нарисовано. Только буквы. Большие-большие и маленькие-маленькие…
И подытожила:
- Всё! Закончилась книжка!.. Как же я устала учиться!.. Мама, мама! А ты дашь мне печеньку?

Лепта
tatamaza
   - Люся, не забирай фонарик! – брат отобрал светящуюся черепашку у сестрёнки и вернул её на навершие башни, то есть на перевёрнутый стакан от попкорна.
   - Это моя терепаська! – протестовала Люся, - это я её выигъяла!
   - Это – общий фонарик, - продолжал руководить брат игрой по своему сценарию.
   Ни на секунду не задумавшись, Люся диалектически ему ответила:
  - Это – мой общий фонарик! – Ей и играть с братом в крепость хотелось, и с черепашкой «в общую кассу» трудно было расстаться.
    В итоге победил коллективизм – Люсенька всё же уступила свою собственность. Уж больно красиво фонарь светил в темноте. С главной башни крепости.

Тонкий вкус
tatamaza
Странный вкус у малышки в три года. Пирожные не ест, зато любит сырой лук. Компоту попить – хоть попробовать – не упросишь; в ответ только контрпредложение: «Дайте лучше водички попить!». Груши – нет, персики – нет: попробуй, как вкусно – нет! – ну, маленький кусочек – нет, нет, не хочу!..

Печенье. Печенье – это вещь, печенье малышка любит. Что это? Это изюм, малышка. Нет, изюм я не буду. Да его в печенье совсем мало, малышка. Всё равно не буду. Давай, я его вытащу – всё, вот печенье совсем без изюма. Не-е, не буду. Так нет же в печенье уже изюма – я всё вытащила; ты же любишь печенье, ешь! Нет, печенье с изюмом я не буду… Ёлки-палки, упрямая!

Зато капусту любит таскать из-под рук у матери, когда та шинкует: «О! Капусточка, моя любимая!». Вот малину не ест, вернее, ест плохо – говорит, она кислая. Но ест морковку, сырую свёклу, картошку и даже кабачок. Не ребёнок, а сыроед какой-то… Ой, спокойно, товарищи гастроэнтерологи, помолчите! У вас, что ни дитё – то диагноз. Ну, любит малышка сырые овощи. Так это вполовину из-за привлекательности воровства – всё таскается, когда мама режет для варева-жарева. Стащить – это ж нормальная детская игра. И собачки знают, что ворованное в три раза вкуснее.

Однако в собрании вкусовых странностей есть и попрятавшиеся под листву грибочки ребячьего стандарта. Это: шоколад, клубника и макароны с сосиской. Это все дети едят. Нет ребёнка, который не стоял бы своими двумя ножками на этих трёх пищевых китах:
- Мам, ну дай шоколадку.
- А клубники купишь?
- Мамочка, ты так вкусно готовишь макароны с сосиской! Это просто объеденье какое-то…

Эссе о шаурме
tatamaza
             В ежедневной кутерьме мы если и останавливаемся, заметив, допустим, листик клёна, то только нечаянно.
            Предыстория вопроса. Сын мой, весь музыкальный-музыкальный, был отправлен на пение по единственной причине — очень любит музыку. Аккомпанируя себе на игрушечной гитаре без струн (первая оборвалась ещё в день покупки), громко для всей семьи и незаинтересованных меломанических соседей, исполнял он репертуар В.Высоцкого, В.Цоя, «ДДТ» и «Наутилуса Помпилиуса» («...Она читала мир как роман, а он оказался повестью… Соседи по подъезду — парни с прыщавой совестью...»). Пел серьёзно, подходя к делу основательно, со всей силой пятилетнего голоска… Помочь сыну, семье и соседям мог только специально обученный человек, то есть преподаватель, и песнелюб был отправлен в музыкальный класс для маленьких вокалистов.
            ...Поначалу мама присутствовала на уроках, но вскоре выяснилось, что это неполезно для процесса обучения. Мама — лишнее лицо на уроке. Далеко от студии не пойдёшь, а совсем рядом — парк культуры и отдыха. И теперь бездельная мать нечаянно отдыхала 40 минут — именно столько идёт музыкальное занятие для малышей.
            В открытом кафе (лето же), с баночкой холодного пива (лето же), заказав шаурму с курицей (очень хочется есть после работы), мама потребляла массовое альтернативное музыкальное искусство конца ХХ века. Потребляла стандартно — через наушники, и нестандартно — с  MP3 - плеера, не с телефона.
            . . .
            Оказывается, мир существует. Есть деревья. Есть прохожие. На детские горки, качалки и карусельки, как выяснилось, можно смотреть философски томно, с налётом задумчивости. А не кучкуясь с другими мамашами: «Слезь! Слезь, я тебе сказала — упадёшь!».
           Существует молодёжь. Не в принципе где-то, а вполне перед глазами — с лицами, с выражениями на лицах. Веселья, сосредоточенности и неуверенности.
ПисанинаCollapse )

Антонимическая пара Гога и Тютють
tatamaza
На днях малышка освоила парные антонимы - «много» и «чуть-чуть».
- Сись! - манюня стояла на табурете у раскрытого кухонного шкафа и показывала пальчиком на пакеты со сластями. Она перестала в них копаться только потому, что была поймана мамой на месте преступления.
- Рис?
- Ага. Сись!
- Только чуть-чуть.
- Гога! - и девчушка выставила обе ладошки, растопырив все десять пальцев. Показывая маме, что «много» - это вот столько.
- Не «гога», а чуть-чуть.
- Тю-тють, - слишком быстро согласился ребёнок, что означало, по «тю-тють» будет выпрашиваться ещё раза три-четыре. Мама насыпала в блюдце горсточку сладкого риса:
- Иди, не рассыпь.
- Тю-тють, - уже через пять минут дитё вернулось с пустым блюдцем и с просьбой о добавке.
- Это последнее «тю-тють». Тебе понятно? Больше не приходи.
Не пришла, но тишина из комнаты настораживала. Мама, крадучись, заглянула: всё чистое бельё было стянуто из шкафа на пол и живописно разбросано. Хулиганка заметила маму:
- Гога!
- Вижу, что Гога. В следующий раз возьмёшься бедокурить, пусть это будет Тютють.

Железный занавес
tatamaza

  Пал железный занавес, вздетый Советским Союзом вкруг огромной своей территории, и как от спиленной тополихи рассыпается на многие метры густой неистребимый молодняк, так гибель большого железа принесла приплодом миллионную стальную поросль: заборы, заборы у каждого дома, - где раньше можно было срезать через дворы, теперь идут далеко в обход, подъездные двери с кодовыми замками, магнитными ключами и домофонами, входные двойные двери с противосъёмными штырями и замками с антиспилом — в проёмах зачастую ещё типовых квартир старой советской постройки, пропускные турникеты с охранниками в учреждениях, вузах, школах и детских садах с яслями, - родители у вертушек встречают второ-, а то и третьеклассников; они бы и рады давать детям самостоятельность, но остро чувствуют нестабильность мира как обманчивые сумерки, замечают, как беда, и даже смерть, охотятся за неосторожными, и продолжают встречать и провожать своих детей, защищаясь как могут.


Ода овсянке
tatamaza
Из всех каш дочка любит больше всех овсянку. В общем-то эту единственную она и любит – ест с удовольствием, а остальные терпит – недовольно позволяет себя ими кормить. Ещё и ворчит:
- Фу, опять манная.
Или:
- Фу, опять пшённая… сколько можно её есть. – (А ведь каша свежесваренная, только-только, ни намёка на повторное меню.)
Другое дело – овсяная. Трижды подбежит, пока та ещё готовится:
- Какая каша сегодня? – заранее зная ответ.
Трижды подбежит, пока каша остывает в тарелочках:
- Овсяная, да?
А когда, наконец, дети зовутся к завтраку, бежит, несётся, ни на секунду не задерживаясь:
- Я первая! Я первая!
Запрыгивает на стул, обхватывает тарелочку обеими ладошками и намеренно, театрально, для всех присутствующих нюхает кашу и заявляет:
- Овсяночка, моя любимая!.. Как же я по тебе скучала!

Я чувствую боль
tatamaza

Удивительна и трогательна психика малышей, пока ещё они не подросли и мало успели подцепить из поведения взрослых. Порой их реакции так прямы и ясны, что сравнить их можно только с простотой света.

...Сгурьбовали малышей на площадке перед основным зданием детсада. 3-я группа — только-только набранные, из которых не меньше половины рыдают при утреннем расставании с мамами. И вот их, в половину состава плачущих, построили по парам и повели в группу растянувшейся гусеничкой.

Одна из мам запоздала и появилась с дочуркой в прихожке, когда там вовсю уже шевелилось переодевание: сразу двум, трём помогала воспитатель, какой малыш и сам пытался справиться с неподдающимся башмаком, кто так сидел и ничего не делал — плакал. Барахтался ручками и ножками островок малышей, на низеньких — у самого пола — лавочках, и возвышались над подвижными крохами две высокие взрослые жизни — воспитателя и запоздавшей мамы. Последняя, раз уж задержалась, сама помогала своей дочке переодеться в «групповое». Совсем рядом сидела ещё малышка, с двумя весёлыми хвостиками на макушке и мокрым лицом от слёз и сопелек. В грусти игнорируя общее раздевание, она просила у чужой мамы:
- Ты останешься в группе?
Чужой маме нечего было ответить, и малышка всё повторяла:
- Ты останешься в группе?.. Ты останешься в группе?.. - будто жаловалась она этой просьбой: «Ушла моя мама, но хоть ты-то останься, неизвестная тётя?»

Но чужая мама уже поцеловала свою собственную, вовсе не плакавшую, егозу, - та радостно умчалась к новым, ей интересным игрушкам, - и, уходя, всё-таки ответила слезам чужого ребёнка:
- Нет, зайка, мне тоже нужно уходить на работу. - И ушла.

...Двухвостиковое чудо, расставаясь утром со своей мамой, явно просило ту: «Ты останешься в группе?», и, когда своя мама ушла, а боль осталась, то малютка не расставалась хотя бы с самой этой просьбой — «Ты останешься в группе?». Эти три слова просьбы ещё связывали её с мамочкой, хотя той уже не было рядом, и обращались теперь те же самые три слова, без изменений, пусть и к чужому человеку.


И опять говорит дочка
tatamaza
Малышка подошла к маме с медалью на шее, одной из тех, что были заслужены той в спортивной юности. Блестящий диск бился о ножки чуть ли ни у колен. Длинная речь дочуры при этом:
- Ты ведь уже выросла, мама, правда? А раз ты уже выросла, значит, медальки тебе теперь не нужны, да?.. А раз они тебе не нужны, то теперь их буду носить я!
Резонно.

***
Не меньше, чем в половине мультфильмов, главные герои – животные. Насмотревшись чего-то такого, малышка подошла к маме с вопросом:
- Мама, а ты знаешь, кто такой «дикий зверь»?
Мама уже было заготовила ответ: «Это, малышка, кто громко рычит, кусается и кидается на других», но дочка с таинственным прищуром сама же и сообщила:
- Это – зверюга!