Татьяна Самборская (tatamaza) wrote,
Татьяна Самборская
tatamaza

Categories:

Седая рота

Ко Дню Победы Ярослав Васильевич всегда затихал. Хмуро поглядывал на громкие приготовления в доме, на соседских жён, вычищавших во дворах пиджаки мужей фронтовиков, на ряды наград на парадных грудях односельчан, в праздничное утро уже с ранья собиравшихся на улице под орехом, покурить перед парадом. Его окликали, он взмахивал рукой для приветствия, разворачивался и уходил в дом. Подходил к шкафу, открывал скрипучую, как жуткая струна, дверцу и смотрел на свой гражданский пиджак, увешанный орденами и медалями. Добрая половина их была боевыми, ни юбилейными. В силу природной строптивости, усугубленной с годами, он сквозь зубы звал награды цацками и хмурился ещё больше. Откручивал Орден Красной Звезды и единственный из всех крепил его себе на жилетку, вязанную женой ему от пагубных сквозняков.

- Опять, - говорила она, наряжаясь. – Хоть бы раз оделся как люди, медали надел.

Но говорила это, смирившись, безучастно, как говорят: «Сегодня будет дождь».

Не глядя, не отвечая жене, фронтовик шёл в прихожую и выходил на воздух, попутно надевая «парадную» фуражку, - то есть ту, которая вместо кепки сообщала ему приличный вид всякий раз, когда он отправлялся в центр станицы за бутылочкой. Он не спеша шёл привычной дорожкой теперь на парад, его нагоняла жена и шла рядом – в выходном платье с брошью, с сильным парфюмным духом, в лаковых туфлях на широком каблуке, какой мог выдержать её грузное тело, с морковной помадой на красивом стареющем лице и с букетом крепких веток фиолетовой и белой сирени в руках. Отовсюду в центр текли люди с цветами; со многими они здоровались, поздравляли.


В отличие от города, парадный строй в станице замыкала не техника, а конники. Казаки верхом в черкесках и кубанках и запряжённые парами две телеги, с усаженными в них ветеранами и малыми ребятишками с флажками и шариками в ручонках. Ради лошадиной группы он и шёл на парад: сам не казак, из семьи городских рабочих, станичником оказавшийся только потому, что жена купила здесь дом… но ему нравились красивые лошади, эффектная казачья форма и гроздья ребятишек, махавших с телег флажками и кричавших во весь голосок: «Ура!»

За праздничным столом он не ел почти – поклёвывал, и выпивал лишь три рюмки словно на поминках – первые две за павших, не чокаясь, и третью за живых. Больше к рюмке не прикасался, хотя в будни очень любил приложиться к водочке, за что от жены выслушивал. Чуть посидев, выходил из-за шумного стола и играл с внучкой, если дети были в гостях. А нет, так ложился на кровать и, скрестив вытянутые ноги, а руки забросив за голову, внимал галдежу чёрно-белого телевизора. Спустя отворачивался и, положив локоть под голову, засыпал.

В доме празднование продолжалось, и, если за столом оказывался гость, не знакомый с дедовыми привычками, или сосед, какой не уставал по многу раз обсуждать одни и те же новости, жена толковала про своего старика: «Он всегда такой 9 Мая. Притихнет, насупится… выпьет чуток и спать. Видать, не нравятся пышные торжества, не привык, столько лет не праздновали. А когда увидел по телевизору парад на Красной площади в 65-м, разбухтелся: «К чему это ещё удумали? Сидели, сидели, вспомнили». Что поделать, дурной у него характер. Бирюк бирюком». Но потом призадумается жена и добавит: «Злой, потому что товарищей никого в живых не осталось. Горюет по-своему. Из его ж взвода ни один домой с войны не вернулся, только дед наш».

Дед не спал. Отвернувшись, тихую болтовню жены слышал и ругал её мысленно: «Дура, баба. Тебе взвод что, ведро картошки – один раз собрали, и ладно. Из первого состава я ни одного лица не запомнил. И дальше, под Киевом, за месяц могло знакомой рожи во всём взводе не попасться – все новенькие, успевай запоминай». Дальше он уже не вслушивался, а в полудрёме, как во сне, припоминал: «Только в 42-м с Ванюшей Чукавиным сдружились мы. Целый год с ним вместе пешком по Родине топали в обе стороны… В Ясенках лёг наш Ванечка, в братскую могилу под красную звезду сестру. Тихий был, душа-человек. Винтовку жалел, глупый, говорил ей: «Многострадальная ты моя». Кому помешал тихоня на белом свете?» На воспоминаниях о Ванечке дед засыпал… а военную дружбу с тех пор ни с кем не водил больше, держался до конца войны особняком ото всех; иногда писал матери, да и тем старался не греться, чтоб не раскиснуть. А рядом сменялись и сменялись: пополнение 24 года рождения, 25-го, 26-го, старики – до девятисотого года… - взвод всё молодел и старел новыми призывниками. И только он один, казалось ему, как проклятый, как пригвождённый, шагал и шагал с первого дня войны, ни разу не задетый, не царапнутый… Пополняли их, переформировывали, расформировывали, снова формировали, фронт переименовали в 3й Украинский… Не мог он праздновать Победу, шумя и чокаясь за сытным столом. Под счастливое слово «Победа» всплывал перед ним весь его взвод, со всеми незапомненными пополнениями; дыбом поднимались четыре года – от первого дня до последнего, что выпали ему на везучую и горькую долю; такой полный военный стаж ни много кому судьба в жребий вписала, но он выжил, выдержал, разгромил окончательно и не свихнулся.

Иногда так уставал, что становилось безразлично, что вокруг происходит: в атаку, так в атаку, спать, значит, спать – лишь бы день прошёл. Но как выпадал приличный отдых, а тем более, родная, дорогая, любимая баня – можно было вымыться, вычесать вшей, выстирать одежду и снова стать человеком, так возвращались к нему разум с чувствами: приятны были голоса посторонних товарищей, хотелось получить из дома письмо и при первом удобном случае придушить какого-нибудь Ганса непременно голыми руками. Жизнь снова обретала смысл…

Дед просыпался среди праздничного дня и шёл курить с теми же мыслями: да он под Харьковом ещё, ни то что рядовых, комвзводов своих считать перестал! А ты говоришь, «ни одного из взвода не вернулось». Тут не взвод, сорок взводов. Ротами на месте того взвода оставались. И все сквозь него как сквозь заговорённого утекали, все почти, за все года…

К вечеру жена его толкала: «Постель расстели, ночь уже», - и дед снова шёл курить на порог. Возвращался в дом, принося с собой резкую вонь «Беломора». Снимал орден и отправлял его обратно в шкаф на пиджак – орден был ущербным, на звезде не хватало одного багрового лепестка. Ещё в войну откололо осколочком от снаряда. Единственного осколка, который попал в него за всю войну, и отрикошетил от багряной наградочки. Шёл к кровати, на которой провалялся весь день, и которую жена сама уже разостлала ему, раздевался до майки и белых кальсон, укладывался, укрывался и долго-долго не засыпал. Взамен Ванечки приходил теперь ему на память боец один, которого он даже не знал, но с которым столкнулся, сам не помнил, в каком именно бою. Бойцу рассекло осколком всё пузо, и вот он мёртвый, но какие-то секунды живой ещё, пытался собрать свои внутренности обратно в распоротый живот. Машинально это было, или парень надеялся на всемогущий медсанбат, заговорённый везунчик много лет потом не мог для себя разгадать. Все годы помнил безнадёжного бойца, дешифровал его бессмысленные действия как «только не смерть, только не смерть», и почитал случай самым страшным из виденных. И это при том, что сам себе сознавался: бывали на его глазах вещи и пострашнее. А вот, поди ж ты, память сама не забывала, выделяла это чужое желание жить в особенный ужасающий трепет… Взбудораженное сознание постаревшего вояки уставало, и заполночь он наконец с тревогой засыпал.

. . .

Ещё в советское время пошла вторая (после Хрущёвской) антисталинская кампания. Дед психовал, злился, не давал при себе порочить имя, с которым прочно срослось его военное прошлое. Собственные его дети, заразившись исторической правдой, не видели, что добивают чувства беспомощного старика вслед за телевизором и газетами, упивающимися гласностью. Дед негодовал, что не воевавшая, толком не хлебнувшая послевоенных тягот «молодёжь», громко рассуждает о преступлениях прошлого, подсчитывает ошибки высшего военного командования по «вонючему» принципу: «Не так надо было!»

В бессилии сухой старик выходил из себя, плевался: «В окопы всех говорунов! Небось, охота рассуждать пропадёт!.. Сталин у них сволочь, Жуков у них сволочь! Развелось полководцев-теоретиков, все умные, все знают, как воевать надо было, как страной управлять!.. Что-то за Горбатого вашего не шибко в Афганистане побеждают!..» А позднее сменил сарказм на более актуальный: «С именем Ельцина, небось, наши солдатики не бегут в атаку, в Чечне ихней!» Завёл привычку пьяным бубнить, что свою правду он из боя вынес, с оружием в руках и со смертью за плечами, а болтуны эти, счетоводы, всё равно с какого лагеря – правого аль левого, всё в цифрах копошатся, да протоколы поднимают… Испокон веков известно, плакал дед слабеющей старческой слезой, кто мало сделал, тот много говорит.

Не сразу фронтовик понял, что Советского Союза не стало. Думал сначала, обычная «возня у них там». Вроде как, когда Хрущёва сковырнули. Но вошли в жизнь простых людей зримые перемены, необратимые, и ветхий старичок вовсе ото всего отвернулся, пить стал больше и, пережив жену, ушёл из жизни совершеннейшим брюзгой. Восьмидесяти шести лет отроду умер он в самую сердцевину мирных девяностых, оставив землю, оставив на земле нетленные дела свои. Дети уважили почившего атеиста и не поставили креста ему на могилу по ожившей традиции, а увенчали ноги седому бойцу белой стелой, с багряной советской звездой на шпиле.

Tags: Мужской жанр, О жизни, Праздники
Subscribe

Posts from This Journal “Мужской жанр” Tag

  • Дорóгой Кано Дзигоро

    - Я — дзюдоист! - орал мальчишка, стоя на детской лесенке, - Я — ничего не боюсь! На игровой площадке, в окружении такой же детворы и…

  • Вместо любви

    Эпоха до вытеснения игрового бизнеса в спецзоны Уже третья девушка-дилер возвращалась из игрового зала, плача. Стараясь утереть слёзы, не…

  • Мой Мастер

    И мне для этого не нужна Маргарита. Чтобы стать и оставаться Мастером. Нужно 360 кг — этого достаточно, чтобы стать Мастером Спорта России по…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 7 comments